Брат на брата, меч на меч:

                история древней вражды Руси и Польши

Зарождение соседства: первые искры конфликта и хрупкие союзы

На заре времен, когда туман истории едва рассеивался над Восточной Европой, земли будущей Польши представляли собой бурлящий котел племенных амбиций. Десятки мелких вождеств грызлись за скудные ресурсы, но к заре X века из этого хаоса выкристаллизовались два центра силы: висляне, прильнувшие к берегам своей великой реки близ Кракова, и поляне, «люди полей», чье сердце билось у Гнезно. Историческая сцена готовилась к выходу новых, безжалостных актеров. В 960 году удача улыбнулась полянам, которых повел за собой князь Мешко из рода Пястов – фигуры полулегендарной, чьи корни предания упрямо связывали с потом и мозолями простого колесника. 

Поворотным моментом, предопределившим судьбу Польши на века вперед, стал брак Мешко около 966 года. Его избранницей стала чешская княжна Дубровка, но вместе с ней в языческие земли полян вошел иной, куда более могущественный союзник – крест латинского обряда. Мешко склонил голову перед верой невесты, распахнув двери для миссионеров Рима во главе с епископом Иорданом. Так начался долгий, не всегда мирный, путь Польши в лоно католической церкви, путь, который навсегда отделит ее от православных соседей.

                                                                            Ян Матейко. Крещение Польши

Мешко умело плел интриги при папском дворе, и уже в 990 году его усилия увенчались признанием королевского титула – пусть пока и формальным. Его сын, Болеслав, прозванный Храбрым, унаследовал не только престол, но и отцовскую амбицию, хотя корону ему суждено было примерить лишь на смертном одре в 1025 году.

Тем временем, на востоке, под сенью языческих идолов и стягов Рюрика, крепла иная сила – Русь.

Первые искры будущего пожара междоусобиц взметнулись над границей в 981 году. Летописи, скупые на эмоции, но точные в фактах, сообщают о походе киевского князя Владимира, еще не Красного Солнышка, но уже грозного воина, на «ляхов».

                                                              Крещение Киевской Руси князем Владимиром

Результат – Перемышль, Червен и другие города перешли под руку Киева. Впрочем, чешские хронисты, вечные соперники поляков, тут же вклинились со своей версией: мол, города те были чешскими, и Владимир отобрал их не у ляхов. Споры о древних грамотах и границах – излюбленная забава историков, но факт остается фактом: 981 год стал кровавой точкой отсчета в долгой истории русско-польского противостояния. Русские же книжники упрямо твердили: Червенские города – земля исконно русская, утраченная лишь в смутное время малолетства князя Игоря.

Едва утихло эхо первого похода, как в 992 году Владимир вновь обрушил свой гнев на Мешко. Летописцы туманно говорят о «многих противностях», скрывая за этой формулой, вероятно, все тот же неутихающий спор о Червенских городах. Река Висла стала свидетелем жестокой сечи, из которой русские дружины вышли победителями. Не исключено, что Владимир действовал не в одиночку, а опираясь на союз с чешским князем Болеславом II, также имевшим свои счеты с Мешко.

Смерть польского князя в том же году не принесла мира. Его сын, Болеслав Храбрый, принял отцовский меч и продолжил войну, словно доказывая, что достоин своего прозвища.

Болеслав I оказался правителем под стать своей эпохе – хищным, энергичным, безжалостным. Его меч прорубил Польше окно к Балтике, подчинив поморян и пруссов. Смерть чешского тезки в 999 году стала для него сигналом к действию: Краков, Моравия, словацкие земли до самого Дуная пали к его ногам. В этой атмосфере всеобщей экспансии новое столкновение с Русью было лишь вопросом времени. Однако около 1008–1009 годов дипломатия, на краткий миг, взяла верх над оружием. Мир скрепили, как водится, брачными узами: дочь Болеслава стала женой Святополка, сына Владимира.  

Но этот первый династический союз, словно проклятый свыше, вместо того чтобы стать залогом добрососедства, оказался детонатором для новой, куда более страшной войны.

Окаянный зять и храбрый тесть: киевский трон как яблоко раздора

Закат долгого правления Владимира Красное Солнышко был омрачен зловещими предзнаменованиями распада. Великий князь, некогда железной рукой собравший земли и крестивший Русь, теперь с трудом удерживал расползающуюся державу. Сыновья, рассаженные по уделам, видели в себе не наместников, а будущих властителей, готовых вцепиться друг другу в глотки за отцовское наследство. Первым звонком стал Полоцк: после смерти Изяслава в 1001 году, вопреки вековым традициям, удел унаследовал не следующий по старшинству брат, а юный сын покойного,

                                                              Памятник Изяславу в Заславле 2014 года

Брячислав – явный знак того, что Полоцк уже дрейфовал в сторону независимости. Затем взбунтовался Новгород: сидевший там Ярослав в 1014 году дерзко отказался платить дань Киеву. Столица забурлила, готовя карательный поход.

Именно в этот момент, в конце 1012 или начале 1013 года, грянул гром: туровский князь Святополк, зять самого Болеслава Храброго, внезапно оказался в киевской порубе вместе со своей польской женой и ее духовником Рейнберном.

Летописи хранят зловещее молчание о причинах опалы, оставляя простор для самых мрачных догадок. Византийские интриги? Папские козни? Или банальный сепаратизм, стремление Святополка, опираясь на могущественного тестя, вырвать свой удел из-под власти стареющего Владимира? Возможно, он просто последовал примеру Ярослава, отказавшись платить дань.

Весть о заточении дочери и зятя достигла Болеслава. Реакция последовала незамедлительно. Немецкий хронист Титмар Мерзебургский, современник событий, свидетельствует: польский правитель, спешно заключив союз с германским императором, повел объединенное войско на Русь.

Киев пал, Святополк и его жена были освобождены. Титмар утверждает, что Святополк остался в Киеве, став соправителем отца. Но что это было за соправительство? Был ли он лишь тенью при Владимире, или же старый князь уже превратился в марионетку в руках амбициозного сына и его польских покровителей? Загадочное молчание русских летописей о последних годах жизни Крестителя Руси лишь добавляет масла в огонь подозрений: не была ли история переписана задним числом, чтобы скрыть неудобную правду о фактическом перевороте? Как бы то ни было, 15 июля 1015 года Владимир умер, и Святополк, находившийся в столице и будучи старшим из сыновей, по всем законам и обычаям того времени, был главным претендентом на осиротевший киевский стол.

Смерть Владимира стала сигналом к кровавой вакханалии. Официальная версия, запечатленная в летописях и «Сказании о Борисе и Глебе», рисует картину, от которой стынет кровь в жилах, но которая вызывает мучительные вопросы. Полоцк и Новгород окончательно отпадают, готовясь к войне. Остальные братья – Мстислав в далекой Тмутаракани, Святослав в древлянских лесах, Судислав во Пскове – занимают выжидательную позицию, не спеша присягать новому князю. Лишь двое младших, кроткие Борис Ростовский и Глеб Муромский, выражают полную лояльность, обещая чтить Святополка «как отца». И тут, словно ведомый темным роком или ледяным расчетом, который история заклеймит как «окаянный», Святополк делает ход, от которого содрогнулись бы даже камни Киева: он обрушивает свой гнев не на мятежных братьев, а на единственных, кто клялся ему в верности! Приказ об их устранении выглядит верхом политического безумия. Поведение самих Бориса и Глеба в этой версии не менее странно: зная о готовящемся злодеянии, они якобы встречают убийц с псалмами на устах, превращаясь, по сути, в самоубийц – деяние, осуждаемое церковью не менее строго, чем братоубийство.

Но есть и другая правда, жестокая и циничная, пробившаяся сквозь века из скандинавской «Саги об Эймунде». Этот Эймунд, варяжский наемник на службе у Ярослава Новгородского (будущего Мудрого), рисует совершенно иную картину, лишенную житийного глянца.

В его рассказе Борис (Бурислейф) – вовсе не кроткий агнец, а верный вассал Святополка, яростно сражающийся против Ярослава во главе печенежских орд. Летом 1017 года он даже врывается в Киев, но жадность губит его воинов – пока печенеги грабят город, варяги Эймунда выбивают их вон. Видя, что война затягивается, Эймунд, прагматичный солдат удачи, якобы говорит Ярославу: «Не будет конца войне, пока оба [Ярослав и Борис] живы». Ответ Ярослава, каким его передает сага, – шедевр иезуитской хитрости: «Я никого не буду винить, если он будет убит». Для Эймунда это – приказ. Препятствие на пути его господина к власти должно быть устранено. Судьба Глеба в этой версии остается туманной – возможно, он пал жертвой интриг уже в своем Муроме.

Прошли десятилетия. Ярослав Мудрый умер в 1054 году, оставив Русь своим сыновьям.

Страсти улеглись, свидетели событий 1015–1018 годов сошли в могилу. И тогда, в 1072 году, сын Ярослава Изяслав счел момент подходящим: Борис и Глеб были канонизированы как невинные мученики, павшие от руки злодея Святополка, навеки заклейменного прозвищем «Окаянный». Политическая целесообразность восторжествовала, создав миф, удобный для династии Ярославичей.

Но вернемся в осень 1016 года. Ярослав, опираясь на меч варягов, громит Бориса и печенегов у Любеча и захватывает Киев

Побежденный Борис ищет спасения у кочевников, а Святополк бежит в Польшу, под крыло своего тестя, Болеслава Храброго. Его жена, дочь Болеслава, оказывается в руках Ярослава – ценный трофей и заложница. Однако Болеслав, занятый собственной войной с немцами, не спешит мстить за зятя. Более того, этот прагматичный политик пытается наладить контакт с победителем: он предлагает Ярославу руку своей сестры Предславы, одновременно засылая сватов к дочери саксонского маркграфа Оде. Двойная игра, достойная Макиавелли.

Ярослав, опьяненный успехом, высокомерно отвергает и союз, и невесту. Вместо этого он делает рискованный ход: отправляет послов к германскому императору Генриху II, предлагая совместный удар по Польше.

Так рождается первая русско-германская коалиция, к которой примыкают чехи и язычники-лютичи. Болеслав оказывается в кольце врагов, но не теряет присутствия духа. Удар его сына Мешко по Чехии и неудачная осада Нимча германо-чешскими силами показывают его решимость. Уже осенью 1017 года Болеслав начинает переговоры с императором, и 30 января 1018 года заключается выгодный для Польши Будишинский мир.

Руки Болеслава развязаны. А всего через четыре дня он празднует свадьбу с немецкой принцессой Одой.

Ярослав же в 1017 году безуспешно пытается взять Берестье, но вынужден отступить, возможно, из-за угрозы со стороны Бориса и печенегов.

Летом 1018 года Болеслав Храбрый наконец выступает в поход на Русь.

Его армия – грозная сила: поляки, немецкие наемники, венгры, печенеги и остатки дружины Святополка. 20 или 22 июля противники сходятся на берегах Буга. Начинается перебранка, полная средневековой бравады и смертельных угроз. Ярослав сравнивает Болеслава с загнанным кабаном. Тот обещает умыть коней в крови русских князей. Воевода Ярослава Буда неосторожно шутит над тучностью польского князя. Оскорбленный Болеслав не выдерживает. «Если вам это ничего, так я один погибну!» – с этими словами он бросает коня в реку. Его воины лавиной устремляются за ним. Русские полки, застигнутые врасплох этой безумной атакой, смешиваются и бегут. Начинается резня. «Пало там бесчисленное множество бегущих», – бесстрастно фиксирует Титмар. Русские летописи вторят: «множество победили». Насмешник Буда гибнет одним из первых.

Ярослав с жалкими остатками дружины мчится в Новгород. В отчаянии он готов бежать за море, в Швецию. Но гордые новгородцы во главе с посадником Константином Добрыничем преграждают ему путь, рубят ладьи: «Хотим и ещё биться с Болеславом и со Святополком!» Начинается лихорадочный сбор средств, найм новых варяжских мечей. Ярослав еще не сдался.

Щербец над Золотыми воротами: триумф и бесчестье

Разгром на Буге распахнул перед Болеславом и Святополком врата Киева. Города Волыни и Поднепровья встречали победителей «с честью и большими дарами», склоняя головы перед неизбежным. В начале августа 1018 года польско-русское войско стояло под стенами матери городов русских. Краткая, отчаянная оборона остатков дружины Ярослава и наемников-варягов была обречена: голод оказался страшнее меча. Город капитулировал, похоже, на почетных условиях. 14 августа Болеслав и Святополк, под колокольный звон и пение митрополита, торжественно вступили в древнюю столицу.

Польские хроники сохранили живописную, хотя и сомнительную, легенду о том, как Болеслав, въезжая в город, ударил мечом по створкам Золотых ворот. На вопрос о смысле этого жеста он якобы ответил с циничной усмешкой, намекая на сестру Ярослава Предславу, которую тот отказался выдать за него замуж: мол, как меч разит ворота, так этой ночью будет поругана честь гордой княжны, ставшей его наложницей – в отместку за обиду и в позор русским. Позже этот меч, получивший имя «Щербец» из-за мнимой зазубрины, превратился в национальную реликвию, символ польских побед.

Реальность была куда прозаичнее и страшнее. В руках Болеслава оказалась вся женская половина семьи Ярослава: его мачеха, жена и девять сестер. Предславу, предмет давних вожделений польского князя, он действительно сделал своей наложницей, «забыв о своей супруге», как едко замечает Титмар. Позже он увез ее в Польшу, где ее следы теряются во мраке истории. Ярослав, впрочем, проявил предусмотрительность, еще до битвы отправив в Новгород захваченную им жену Святополка – дочь Болеслава.

Болеслав задержался в Киеве, примеряя на себя роль вершителя судеб Руси. Он даже начал чеканить монету со своим именем – знак серьезности намерений. Но воздух древней столицы был пропитан враждебностью. Попытка наладить диалог с Ярославом через митрополита провалилась – новгородский князь жаждал реванша, а не мира на унизительных условиях.

Сам Святополк, едва утвердившись в Киеве под сенью польских мечей, начал свою игру. Ему не нужна была ни польская опека, ни мир с братом. «Сколько есть ляхов по городам, избивайте их!» – этот призыв, вложенный в его уста летописью, стал сигналом к действию. По всей оккупированной земле вспыхнули стихийные восстания. Поляков резали, гнали, топили в реках. Болеславу пришлось спешно уносить ноги из Киева, уводя остатки войска, увозя награбленные сокровища и знатных пленниц. Главным трофеем, однако, стали Червенские города – спорные земли, вновь отошедшие к Польше.

Святополк остался один на пепелище, ненадолго став полновластным хозяином Киева и даже начав чеканить свою монету. А Ярослав, мгновенно забыв о плененной жене, уже летом 1019 года праздновал в Новгороде новую свадьбу – со шведской принцессой Ингигерд. Приданым невесты стала дружина свирепых викингов, а платой за невесту – стратегически важная Ладога, на долгие десятилетия ставшая шведским форпостом на русских землях.

В том же 1019 году Ярослав, собрав огромное войско (летописи говорят о сорока тысячах, включая варяжских наемников), двинулся на Киев.

 Последняя отчаянная попытка Святополка удержать власть с помощью печенегов провалилась. В битве на реке Альте он был разбит наголову и бежал на запад, навстречу своей бесславной смерти.

Но победа над «Окаянным» не принесла Ярославу покоя. Русь продолжала корчиться в муках междоусобиц. Ему пришлось силой и хитростью усмирять племянника Брячислава Полоцкого, признав его полную независимость и уступив важные торговые пути. Лишь в 1025 году был заключен мир с последним грозным соперником – братом Мстиславом Тмутараканским. Русскую землю пришлось разделить по Днепру: запад с Киевом остался за Ярославом, восток с Черниговом отошел Мстиславу.

Отношения с Польшей оставались замороженными. Попытка Ярослава отбить Берестье в 1022 году, похоже, провалилась. Но в 1025 году умер Болеслав Храбрый, и Польша сама погрузилась в пучину усобиц между его сыновьями – Мешко II и Оттоном.

Соседи – немцы и чехи – не замедлили вмешаться. Оттон, потерпев поражение, нашел убежище у Ярослава в Киеве. Оттуда, с молчаливого согласия русского князя, он плел интриги против брата, координируя свои действия с германским императором.

В 1030 году Ярослав перешел в наступление, захватив польский Белз. А в 1031 году, объединившись с Мстиславом, он нанес сокрушительный удар. Русские рати вновь прошли огнем и мечом по Лядской земле, вернув Червенские города и уведя тысячи пленных, которых Ярослав расселил вдоль реки Рось – живой щит на южных рубежах. В рядах его войска сражались будущие легенды Севера – варяги Эйдив и Ховый.аральд Сур Исландские скальды позже воспоют этот поход, как «жестокий урок ляхам».

Удар был нанесен синхронно с наступлением германского императора Конрада с запада. Мешко II, зажатый в тиски, бежал в Чехию. На польском троне, с благословения Ярослава и Конрада, воцарился Оттон. Ценой власти стало унижение: отказ от королевского титула, отправка короны в Германию и признание вассальной зависимости от империи. Польская знать не простила такого предательства – Оттон был вскоре убит.

Вернувшийся Мешко II правил недолго и тоже пал от руки убийц в 1034 году.

Польша погрузилась в хаос. Регентство вдовы Мешко, немки Риксы, при малолетнем Казимире закончилось переворотом и ее изгнанием. Власть магнатов обернулась катастрофой: в 1037 году страну охватило грандиозное народное восстание, направленное как против феодалов, так и против церкви, с явным языческим оттенком. Ярослав Мудрый, добившись возвращения Червенских городов, с холодным прагматизмом наблюдал за агонией соседа, не вмешиваясь.

Хрупкое равновесие: союзы, усобицы и тень Тевтонского ордена

Лишь к 1039 году Польша, истерзанная смутой, начала приходить в себя под рукой Казимира I, прозванного Восстановителем.

 И вчерашние враги – Казимир и Ярослав – нашли общий язык перед лицом новой угрозы. Некто Моислав, бывший дружинник Мешко II, захватил власть в Мазовии, опираясь на язычников – пруссов, литовцев, поморян. В 1041 году Ярослав совершил поход в Мазовию, используя речные пути, как истинный варяг. Союз был скреплен двойным династическим браком: сестра Ярослава, Добронега-Мария, стала женой Казимира, а сестра Казимира вышла замуж за сына Ярослава, Изяслава. В качестве своеобразного "вена" Казимир вернул Ярославу 800 русских пленников, томившихся в Польше со времен Болеслава Храброго. В 1047 году Ярослав вновь пришел на помощь Казимиру, и Моислав был окончательно разгромлен. Хрупкий мир и даже подобие союза установились между Русью и Польшей и продержались до самой смерти Ярослава Мудрого в 1054 году.

Но смерть великого князя стала сигналом к новому витку распада – как на Руси, так и в Польше. Свержение Болеслава II Смелого в 1079 году и воцарение его безвольного брата Владислава Германа ввергли Польшу в трясину внутренних усобиц и изнурительных войн с соседями, надолго лишив ее возможности влиять на русские дела.

Окончательный приговор единству Польши вынесла смерть Болеслава III Кривоустого около 1138 года.

Его знаменитый "Статут" расчленил страну между сыновьями, установив лишь формальный принцип сеньората – старший в роде получал Краков и титул великого князя. Первым стал Владислав II, но его амбициозная жена-немка Агнесса не могла смириться с таким положением дел, подталкивая мужа к захвату всей власти. Попытка провалилась: польские паны встали на защиту младших князей, и в 1142 году Владислав II сам оказался изгнанником в Германии. Краковский стол занял следующий по старшинству – Болеслав IV Кудрявый.

И вновь русские мечи сверкнули на польской земле. Великий князь Киевский Всеволод Ольгович, связанный родством с изгнанником Владиславом, послал войско на помощь.

Однако, как язвительно замечает летописец, русские дружины больше усердствовали в грабежах, чем в восстановлении справедливости. Новый поход 1145 года под руководством Игоря Ольговича принес лишь временный компромисс: несколько городов для Владислава и город Визну – в награду русским за беспокойство.

С этого момента эпицентр русско-польских отношений смещается на юго-запад, в богатое и беспокойное Галицкое княжество. Смерть Ярослава Осмомысла в 1187 году вызвала очередной взрыв боярского своеволия. Его наследник Владимир Ярославич, известный своим разгульным нравом и пренебрежением к знати, быстро настроил против себя могущественных бояр и был вынужден бежать в Венгрию. Галичем попытался овладеть волынский князь Роман Мстиславич, но был выбит венгерским королем Белой III.

Хитрый мадьяр использовал Владимира лишь как предлог для вторжения, а затем посадил в Галиче собственного сына Андрея, самого же Владимира заточив в башне.

Владимиру удалось бежать лишь в 1190 году. Проделав путь через пол-Европы, он добрался до двора грозного императора Фридриха Барбароссы.   

Пообещав платить дань, он заручился его поддержкой: император приказал польскому князю Казимиру II Справедливому вернуть Владимиру галицкий стол. Казимир, занятый собственной борьбой с братом Мешко Старым за Краков, охотно выделил войско. Галичане, уставшие от венгерского правления, с радостью приняли «блудного» князя назад.

Польша тем временем продолжала раздираться усобицами. После смерти Казимира II в 1194 году престол формально перешел к его малолетнему сыну Лешко Белому, но Мешко Старый не собирался уступать. И тут на краковской сцене вновь появляется Роман Мстиславич Волынский, ища поддержки у своих польских родственников (вдова Казимира была его племянницей). «Помоги нам одолеть дядю Мешко, – ответили ему Казимировичи, – а потом мы поможем тебе». Роман, верный союзническому долгу или влекомый жаждой славы, бросил свою дружину в самое пекло польской усобицы, но Фортуна отвернулась от него – разбитый и истекающий кровью, он едва унес ноги назад, во Владимир-Волынский, оставив поле боя за старым Мешко. Однако этот рискованный гамбит в конечном итоге окупился: после смерти Владимира Ярославича в 1198 году именно польские мечи помогли Роману окончательно утвердиться в Галиче, объединив под своей властью огромные и богатые земли и заложив основу могущественного Галицко-Волынского княжества. 

Борьба за Краков, однако, не утихала. После смерти Мешко Старого в 1202 году престол ненадолго занял его сын Владислав Ласконогий, но вскоре вновь был вытеснен Лешко Белым. Роман Мстиславич долго оставался верным союзником Лешко. Но когда тот прочно обосновался в Кракове, Роман потребовал платы за былую дружбу – волостей в польской земле. Лешко отказал, и вчерашние союзники превратились в злейших врагов. В 1205 году Роман вторгся в Польшу. Осадив Люблин, он двинулся навстречу Лешко. Под Завихвостом начались переговоры. И здесь Романа подстерегла смерть. Отъехав с небольшой свитой на охоту во время перемирия, он попал в засаду и был убит. Так погиб один из самых грозных и деятельных русских князей своего времени, «стремившийся на поганых, как лев», чья жестокость по отношению к пленным язычникам-литовцам вошла в поговорку: «Роман! Роман! худым живёшь, литвою орёшь».

Волчье пиршество: Галич в кольце врагов

Смерть Романа Великого стала сигналом к дележу его богатого наследства. Галицко-Волынское княжество осталось с двумя малолетними княжичами, Даниилом и Василько, и вдовствующей княгиней Анной. На лакомый кусок слетелись хищники со всех сторон. Целая свора русских князей – Черниговские, Северские, Смоленские, Киевские – призвав на помощь половцев, двинулась на Галич с востока. С запада шло войско Лешко Белого, убийцы Романа. Вдова Анна в отчаянии обратилась за помощью к венгерскому королю Андрею II

                                                               Статуя Андраша II на Площади Героев в Будапеште

. Нотут подняли голову и галицкие бояре, ненавидевшие твердую руку Романа; княгине с детьми пришлось бежать во Владимир-Волынский.

Три армии сошлись под Галичем, но обошлось без большой крови. Андрей Венгерский, спешно отозванный домой, договорился с Лешко посадить в Галиче нейтрального князя. Но бояре вновь переиграли всех, возведя на стол Владимира Игоревича Северского. Тот первым делом потребовал выдать ему Романовичей. Анне пришлось снова бежать, на этот раз – к убийце мужа, Лешко Белому, который, на удивление, проявил милосердие и даже походатайствовал за сирот перед венгерским королем.

Правление Игоревичей в Галиче ознаменовалось невиданной резней бояр. Спасаясь от террора, уцелевшие бежали в Венгрию, умоляя короля дать им Даниила. Андрей согласился, Лешко также прислал войско. Игоревичи бежали, и юный Даниил был провозглашен князем.

Но это был лишь пролог к десятилетиям борьбы. Бояре тут же выгнали мать Даниила, пытавшуюся править от его имени. Мальчик, не желая расставаться с матерью, в слезах выхватил меч, показав свой будущий непреклонный характер. Вскоре ему самому пришлось бежать, а Галич вновь стал разменной монетой в играх венгров и поляков. В городе сел венгерский королевич Коломан, женатый на дочери Лешко.

Юность Даниила прошла в непрестанной борьбе за отцовский стол. Лишь около 1229 года ему представился шанс. Получив весть, что венгерский наместник отлучился из Галича, Даниил с горсткой верных людей стремительно подошел к городу. После нескольких дней боев на льду Днестра и драматического эпизода с подожженным мостом, Даниил, получив подкрепления, взял Галич штурмом. Королевич Коломан попал в плен. Но Даниил уже был не только храбрым воином, но и расчетливым политиком: он отпустил пленника к отцу, не желая эскалации.

Андрей II, однако, пришел в ярость и поклялся стереть Галич с лица земли. Его поход был отмечен дурными предзнаменованиями – ливни в Карпатах, мор в войске («кожа падала у венгров с ног, как обувь»). Осада Галича провалилась, отступление превратилось в катастрофу. Последующие венгерские вторжения в 1232 и 1233 годах также были успешно отражены Даниилом. 

Осада Галича (1221)
Основной конфликт: Война за объединение Галицко-Волынского княжества
Мстислав Удатный изгоняет венгерского королевича из Галича

Тем временем в Польше вновь кипели страсти. В 1227 году во время княжеского съезда был предательски убит Лешко Белый. Его брат Конрад Мазовецкий, втянутый в новую усобицу, призвал на помощь Даниила и Василько Романовичей. Русские князья осадили Калиш. Здесь Даниил проявил не только доблесть, но и дипломатическую ловкость: переодевшись, он проник в город и договорился о мире, предотвратив ненужное кровопролитие и унижение польского союзника. Поход завершился важным соглашением: не брать в плен мирное население во время будущих войн – проблеск гуманизма в жестоком веке. Даниил вернулся на Русь с триумфом.

Именно тогда, в пылу борьбы за власть, Конрад Мазовецкий совершил роковую ошибку, призвав на свои земли рыцарей Тевтонского ордена для защиты от пруссов. Он и не подозревал, что впускает в дом волка, который вскоре начнет пожирать и хозяев. Император Фридрих II хитроумно оформил владения Ордена как имперский лен, независимый от Польши. Уже в 1235 году Даниилу пришлось скрестить меч с новыми соседями, заявив: «Не годится держать нашу отчину крестовым рыцарям» и захватив их крепость Дорогичин. 

К 1238 году Даниил Романович окончательно утвердился в Галиче, отбив последнюю попытку Михаила Черниговского захватить город. Но на горизонте уже собирались тучи невиданной бури – близилось Батыево нашествие. Эта катастрофа перекроила всю карту Восточной Европы, на долгие века разорвав прямые связи между Польшей и северо-восточными русскими землями. Отныне их отношения будут опосредованы Великим княжеством Литовским, втянувшим в свою орбиту большую часть Руси. Как метко заметил историк, спустя три столетия Польша и Московия предстали друг перед другом как совершенно чуждые, враждебные миры. Лишь Галицко-Волынская Русь, а затем ее литовские преемники, продолжали сложный, полный крови и интриг диалог с западным соседом. Попытки Рима втянуть русских князей в унию и крестовый поход против Орды натолкнулись на твердый отказ Александра Невского, но Даниил Галицкий, прагматик до мозга костей, вступил в опасную игру с Папой, пытаясь использовать его влияние в своих интересах, хотя и без особого успеха. 

Эпоха относительно равного соперничества Рюриковичей и Пястов подходила к концу, уступая место новому, еще более сложному и трагическому этапу истории Восточной Европы.